19 марта этого года двадцатилетнюю украинскую модель Марию Ковальчук нашли с переломами рук, ног и позвоночника. Она была полностью обездвижена и не могла говорить. Её рот был измазан в знаменитом дубайском шоколаде, зубы сложены отдельно в её дорогую сумочку «Биркин». Документы и телефон при девушке не нашли, а лицо было в таком ужасном состоянии, что её опознали в реанимации по татуировкам. Мать Ковальчук в комментариях СМИ отмечала, что девушка приезжает на подработки моделью в Дубай не первый раз, а за несколько дней до исчезновения познакомилась с представителями модельного бизнеса, которые обещали ей проходки на престижное мероприятие.
Чтобы понять настоящую профессию Марии Ковальчук, ещё десять лет назад любому интернет-пользователю пришлось бы зайти на страницу девушки в Инстаграме — сейчас каждому из контекста новостной заметки ясно, что речь идёт об элитной эскортнице. Проще говоря, о проститутке. Что такого произошло за последние полвека, что мы начали говорить и писать о проституции как об абсолютно нормальной сфере нашей жизни?
Проституция, как известно, самая древняя профессия, и уже с самой древности она воспринималась как неизбежное социальное явление, которое, с одной стороны, осуждалось с моральной точки зрения, а с другой — регулировалось государствами и, таким образом, становилось частью общественного порядка.
В Древнем мире проституция часто имела сакральный характер: храмовая проституция была неотъемлемой частью культов и жреческих ритуалов. Например, в Кодексе Хаммурапи почти четыре тысячелетия назад регламентировались имущественные права женщин, включая проституток. Причём единственными некриминализированными и юридически и социально, были храмовые проститутки «надиту», статус которых регулировался особым образом. В древнем Израиле, несмотря на строгий формальный запрет, проституция сохранялась: достаточно вспомнить историю Фамари, описанную в Ветхом Завете. В античности проституция была легальной и даже облагалась налогами, а гетеры и куртизанки могли занимать особое место в обществе, сочетая эротические услуги с искусством беседы.
Христианская церковь в Средние века резко изменила отношение к этому явлению, объявив его греховным, но при этом признавая его как «меньшее зло», способное сдерживать более тяжкие преступления — изнасилования или супружеские измены.
В эпоху Возрождения и Нового времени взгляды на проституцию стали совсем уж противоречивыми: с одной стороны, публичные дома существовали под контролем властей, а с другой — проституток часто подвергали общественному порицанию и наказаниям. В XVIII–XIX веках, с развитием медицины и морализаторских движений, проституция стала рассматриваться как угроза общественному здоровью и нравственности, что привело к ужесточению законов и появлению систем регистрации и медицинских осмотров. Войны XX века и пришедшие вслед за ними экономические и социальные кризисы откатили законодательную и социальную стигму в отношении проституции (уже у Ремарка проститутка занимает образ Прекрасной Дамы своего века), а набирающие популярность левые и феминистические идеи закрепили тенденцию на толерантность к «секс-работницам».
В конечном счёте, в наше время мы достигли апогея: все всё знают, но предпочитают не говорить об этом напрямую. Современные формы — моделинг, инстаграм с фотографиями на грани удаления или тиктоки с недвусмысленными намёками — становятся своего рода продолжением профессии под другими именами.
Интересно, что Россия пришла к этой форме терпимости чуть иным путём. Если языческую толерантность к проституции, так же как и в Европе, вытеснило христианское осуждение блуда, то в XVIII веке проституция в Российской империи фактически легализовалась по примеру Пруссии — в противовес пуританским подходам Британской империи и молодой Америки и жёстким подходам Европы с полулегальной проституцией, разрешённой только в определённых районах. Стоит отметить, что это решение было принято не из моральных соображений, а из практических — для контроля распространения венерических заболеваний и наведения общественного порядка. Социальная стигма в отношении проституток всё так же оставалась даже среди интеллигенции и либералов — любой роман Достоевского в этом смысле будет достаточно показателен. В этот период была создана система государственного регулирования проституции, включающая выдачу специальных «заменительных билетов», в народе называемых «жёлтыми билетами», медицинский контроль и территориальные ограничения для размещения публичных домов. Государство вводило возрастные ограничения: проститутками могли становиться только с 16 лет, а содержательницами публичных домов — с 35 до 60 лет. В 1909 г. ввели уголовное наказание за сутенёрство, жандармерия планировала постепенно криминализовать проституцию, но по понятным причинам этого не произошло.
В СССР проституция считалась пережитком капитализма, который должен исчезнуть сам собой при социализме. По совету Александры Коллонтай вместо уголовного преследования началось «перевоспитание». Однако проституток чаще арестовывали не за саму деятельность, а за «тунеядство». В культуре они полностью отсутствовали — вероятно, именно поэтому в 1990-е годы произошёл резкий всплеск репрезентации: государственные законы почти не изменились — наказывали за сутенёрство, но не за проституцию — и доказывать состав преступления стало крайне сложно. Проституток начали романтизировать — прежде всего в кино.
Тем не менее социальное осуждение сохранялось. Даже появление эвфемизмов — как в «Интердевочке» или «Стране глухих» — не меняло общего отношения. В сравнении с ними современные сериалы вроде «Содержанок» или «Чик» демонстрируют уже иной подход: профессия не осуждается, героини вызывают сочувствие или даже восхищение, а сама проституция становится не маргинальной, а нормализованной частью нарратива.
Что же произошло в обществе, что фигура блудницы превратилась почти в ролевую модель, и причём тут левые?
Во всём виноваты, конечно же, феминистки: именно они в рамках движения за права женщин сформулировали два подхода, которые являются основными моделями регуляции и восприятия проституции.
Первое, радикально-феминистическое, рассматривает проституцию как форму насилия над женщинами, считая проституток жертвами системы, нуждающимися в спасении. Это направление поддерживает криминализацию покупки секс-услуг, но не их продажи (так называемая «шведская модель»).
Второе направление, более либеральное, выступает за декриминализацию и легализацию проституции, рассматривая её как форму труда — «секс-работу». Этот подход, поддерживаемый в странах вроде Германии, Нидерландов и Новой Зеландии, признаёт автономию людей, занятых в данной сфере, и, в отличие от шведской модели, допускает, что проститутка занимается проституцией добровольно, а не по физическому или экономическому принуждению. Он фокусируется на улучшении условий их труда и безопасности. Международная организация труда и ВОЗ тоже поддерживают этот подход: с нынешним уровнем развития медицины проституция больше не представляет угрозу для общества в том смысле, что больше не способствует неконтролируемому распространению заболеваний, и организации по борьбе за права человека стараются в первую очередь защитить саму проститутку — от сопряжённого с её профессией физического, психического, социального и экономического насилия.
С попыткой защитить секс-работниц от насилия связана и почти повсеместная европейская толерантность к проституции: социальные исследования показывают, что женщины в странах с криминализацией проституции часто боятся сообщать о насилии в правоохранительные органы, что делает их ещё более уязвимыми. В девяностые, когда Нидерланды, Германия и Венгрия декриминализировали и выводили проституток в легальное правовое поле, никто и подумать не мог об онлифансе, однако в конечном счёте декриминализация в этих странах привела к неконтролируемому всплеску онлайн-секс-торговли и полному отсутствию правовой регуляции. Удивительно, что ещё один мировой центр «моделей», Сан-Франциско, так и не смог добиться легализации и стать вместе с Невадой исключением из достаточно консервативных законов США.
Вслед за разговорами о бесправии секс-работниц при криминализации их профессии заговорили и о негативном влиянии социальной стигмы. Ведь если проституткам стыдно говорить, например, врачам, о проблемах со здоровьем, — кто их вылечит? Или как может женщина просить о помощи в том, чтобы выйти из проституции, если ей сложно признаваться в том, что она проститутка? Вкупе с сексуальной революцией шестидесятых и нарастающей популярностью второй волны феминизма в обществе и медиа появились тенденции к формированию толерантного отношения к проституции.
Одним из ключевых аспектов трансформации восприятия проституции стало изменение языка, используемого для описания этой сферы. Исторически в российском контексте использовались такие термины, как «блудница», «публичная женщина», «падшая женщина». Эти определения несли явный моральный осуждающий подтекст, подчёркивая девиантность занятия проституцией.
С развитием левых движений произошёл сдвиг в терминологии. Термин «проститутка» стал заменяться более нейтральными определениями, такими как «женщина, занятая в секс-бизнесе», а затем и более позитивными, как «секс-работница». Этот лингвистический сдвиг не просто изменил формулировки — он фундаментально переопределил социальный статус этих людей, подчёркивая трудовой аспект их деятельности вместо морального осуждения.
Аналогичная эволюция произошла в обозначении мест и организаций, связанных с проституцией. Исторические «дома терпимости» и «бордели» постепенно уступили место таким определениям, как «эскорт-агентства», «салоны релаксации», «массажные салоны с дополнительными услугами». Эти эвфемизмы придали деятельности более респектабельный вид, размывая границы между сексуальными услугами и другими формами сервиса.
Также трансформировались термины, используемые для обозначения клиентов и организаторов этой деятельности. «Сутенёры» превратились в «менеджеров» или «агентов», а клиенты стали называться «потребителями услуг». Подобные лингвистические изменения отражают более широкую социальную тенденцию к коммерциализации и нормализации различных аспектов человеческих отношений, включая сексуальные.
Особенно лингвистический сдвиг виден в онлайн-индустрии: в девяностые годы участники порнофильмов стали «актрисами» и «актёрами», что уже значительно снизило градус социального неодобрения. Сейчас это «вебкам-модель», «стример», «создатель контента для взрослых» — язык всячески подчёркивает, что девушка в этой роли в первую очередь работник креативной индустрии, а не сексуальной сферы услуг.
Кроме языка, у медиа есть ещё несколько способов, которыми они активно легализуют занятие проституцией. Общественные и некоммерческие организации активно используют медиа для обсуждения проблем проституции и выводят эти проблемы в политический контекст, что способствует формированию более взвешенного и, следовательно, менее стигматизирующего общественного мнения. Современные медиа интерактивны и коммуникативны — это значит, что читатель может активно вступать в дискуссию, в ходе которой происходит выработка нового видения проституции и секс-работников, а негативные клише заменяются на более сложные и человечные образы, что снижает социальное осуждение.
Так ли это плохо? Мы живём в 2025 году, где большинство секс-индустрии ушло в онлайн. Вебкам-модели могут выбирать, что именно они будут показывать, сколько они будут онлайн. Они максимально геймифицируют общение: боты, виртуальные подарки, рейтинги, донаты вместо фиксированной оплаты. Всё это позволяет им не чувствовать себя эксплуатируемыми и самостоятельно выбирать свою загруженность. Как говорят защитники такого образа жизни (или, по крайней мере, его дестигматизации), в нынешней ситуации сокращения среднего класса по всему миру такая работа может быть хорошей и здоровой альтернативой тяжелому физическому труду или психоэмоционально изматывающей работе в офисе.
Дьявол, как всегда, в деталях. В любой индустрии — особенно в этой — всегда стоит помнить, что «кто девочку платит, тот её и танцует». В Японии и в Германии сексуализированный контент генерирует около 3 миллиардов долларов в год, в США, которые занимают первое место по объёмам доходов от порноиндустрии, это 10–15 миллиардов долларов ежегодно. Основными источниками дохода являются платные подписки на сайты, продажа контента, реклама и стриминг. Стоимость доходов индустрии в России из-за полулегального статуса оценить сложно, но это около сотен миллионов долларов. С этих денег платятся налоги, развиваются сопутствующие сферы — от сферы услуг, чтобы модели выглядели достойно, до высокотехнологичных гаджетов, которые должны удивить даже самых искушённых клиентов. Порноиндустрия — это огромные деньги, которые используют сексуальные свободы, просвещение и борьбу за права секс-работников в корыстных целях.
Никто не говорит о том, что хоть эвфемизмы и стирают связь индустрии с криминалом, многие «модели» вовлекаются в бизнес насильственно или под экономическим давлением. Никто не говорит о постоянной объективизации вебкамщиц, анорексии и кибербуллинге. За красивой картинкой свободной жизни и роскошного фриланса прячется зависимость от донатов и постоянный внутренний конфликт, не спасающий от скатывания в более порнографические формы онлайн-моделинга в поисках большей аудитории и больших сумм. Никто не говорит о том, как постоянная демонстрация тела влияет на психику, как размываются границы приватности не только у моделей, но и у потребителей эротического контента. Наконец, никто не говорит о том, что отсутствие стигмы на сексуализацию со всеми остальными факторами посткапитализма стирает саму человеческую идентификацию. Если я не обладаю национальностью, гендером, социальной ролью и окончательно — не обладаю телом — тогда кто я?
Неделю назад украинская модель Мария Ковальчук пришла в себя. На данный момент она все еще находится в критическом состоянии, не помнит, что с ней произошло, речь к ней все так же не вернулась. В Инстаграме – старые красивые картинки беспечной жизни. «У России три пути – вебкам, закладки и айти.» Возможно, противный и душный тимлид все-таки не самый худший вариант подзаработать на дубайскую шоколадку.
