Появление в России современной школьной парты никак не связано с Советским Союзом, что наверняка согреет сердца наших читателей. При этом мы, будучи интеллектуально честной рубрикой, изложим все факты об обстоятельствах её появления и эволюции — а они прямо указывают нам на то, что этот замечательный объект дизайна создан людьми левых взглядов и даже косвенно связан с нехваткой в нашей Родине женских прав.
В 1865 году швейцарский врач Герман Фарнер предложил конструкцию школьного стола с наклонной столешницей. Дизайн Фарнера также объединял письменный стол со скамьей в единую монолитную конструкцию. Изобретатель сделал это, чтобы ребенок не мог отодвинуть скамью от стола и не принимал вредные для здоровья позы.
Четырьмя годами позже в немецком журнале Die Gartenlaube («Беседка») Эрнст Кунце опубликовал чертёж своей «новой школьной парты». Парта Кунце также имела перемычку между скамьей и столом, но ещё у неё появилась полка для книг и откидная столешница — чтобы было удобнее усаживаться и вставать. Обратите внимание на раздельные спинки на иллюстрации ниже. Они не позволяли ученикам ёрзать по скамье без потери комфортной опоры. При этом сама скамья была вынужденным дизайном — так было проще сделать сиденья едиными со столом.
До массового внедрения подобных парт дети сидели за обычными столами с прямой столешницей. Обычно это были длинные столы с приставленной длинной скамьей — древнейшие предметы мебели. Иногда вместо скамьи пользовались стульями, что было, может, и немного удобнее для мобильности, но дурно влияло на осанку. Взглянем на иллюстрацию к статье о школьной гигиене из словаря Брокгауза и Ефрона.
Далее следует цепочка весьма интересно связанных друг с другом событий.
На сцену выходит Надежда Прокофьевна Суслова, известная как первая женщина-врач в России. Суслова была крестьянской дочкой, которую отец отдал учиться. Он был человеком богатым: дал ей сначала домашнее образование, а затем отправил в Москву, в женский пансион, где она изучала биологию, химию и языки. В то время женщины ещё не имели права поступать в университеты, но Великие реформы создали в законе лазейку. Можно было стать вольнослушательницей — таким образом Суслова попала в Медико-хирургическую академию в Петербурге и пару лет успела позаниматься под руководством самого Сеченова. Однако ей пришлось оставить академию в 1864 году, так как новый Университетский устав лишил женщин возможности неформально получать высшее образование.
Суслова уехала в Швейцарию, где успешно окончила Цюрихский университет. Вероятно, вы знаете это заведение, потому что в нём учились такие люди, как Анатолий Луначарский, Вера Фигнер, а также Роза Люксембург. И это не совпадение. Надежда Суслова имела левые взгляды и была членом Земли и воли, а позже, по подозрениям полиции, — Первого интернационала. Неудивительно, что в Швейцарии она сошлась с учёным социалистических взглядов — впрочем, весьма травоядных. Вместе они вернулись в Россию.
В России швейцарский офтальмолог Фридрих Эрисман — а теперь Фёдор Фёдорович Эрисман — который также окончил Цюрихский универ, сразу взялся за дело. Он обратил внимание на массовое ухудшение зрения у школьников к старшим классам. Эрисман провел медицинское обследование учащихся пятнадцати гимназий и выявил прямую зависимость между развитием близорукости, искривлением позвоночника и многочасовым сидением детей в неправильной позе за обычными столами — проблема, которую мы упоминали выше и которую уже освещала научная пресса. В 1870 году Эрисман опубликовал собственный научный труд «О влиянии школы на происхождение близорукости», а также создал дизайн парты, основанный на наработках своих недавних предшественников.
Парта Эрисмана выглядела так и на первый взгляд, вероятно, не покажется читателю принципиально отличной.
Тем не менее Эрисман закрепил несколько принципиально важных на его взгляд свойств парты, которые казались ему обоснованными с научной точки зрения.
Во-первых, он убрал откидывающуюся столешницу. По утверждению Эрисмана, конструкция, в которой часть стола можно было приподнять, чтобы удобнее сесть или встать из-за парты, имела фундаментальный недостаток. Эту крышку ученики оставляли поднятой, в результате чего у них оставалось пространство, чтобы ссутулиться. У парты Эрисмана не было столешницы с петлями, а её край нависал над скамьей на несколько сантиметров. Это не позволяло ребёнку наваливаться грудью на стол, откидываться назад или сидеть вполоборота. Парта принудительно фиксировала позвоночник в прямом положении (примечание автора: как же было непривычно и неудобно мне протискиваться за эти парты в младшей школе, но тогда я не знал, кого винить, и принимал дизайн как данность).
Эрисман также высчитал идеальный с его точки зрения наклон парты так, чтобы учебник и тетрадь всегда находились строго перпендикулярно взгляду на расстоянии 30–40 сантиметров от глаз ученика.
Скамья получила специальную спинку, высота которой была рассчитана так, чтобы поддерживать именно крестцово-поясничный отдел, снимая напряжение с позвоночника.
Он добавил подставку для ног, чтобы стопы имели жесткую фиксацию, а колени сгибались под прямым углом, не нарушая кровообращение.
Вроде бы всё очень знакомо тем, кто ещё застал подобные парты в современной России — с одним важным отличием. Эрисман, в отличие от Кунце, считал, что ученики должны сидеть раздельно за индивидуальными партами. Ведь два ребёнка могли помешать друг другу, двигаться по скамье свободно и таким образом портить посадку.
Как видно, подход Эрисмана был очень строгим, формальным и научным. Он опирался на свои исследования, чужой опытный дизайн, но ни то, ни другое еще не было как следует обкатано в полевых условиях.
И тут мы знакомимся с ещё одним персонажем — Петром Феоктистовичем Коротковым. Его путь в историю дизайна был не менее интересным, чем у Эрисмана, и тоже связан с левым движением. Коротков происходил из крестьян и, подобно Сусловой, пошел по пути знания, а не освоения отцовских ремесел. В отличие от неё, он не встретил юридических преград и свободно поступил в Петербургский университет, двери которого в те годы были широко распахнуты для студентов из крестьян. А также для революционных идей, которые овладели и Коротковым. В университете он вступил в Землю и волю — но не ту, в которой состояла Суслова и которую уже расформировали. Новая итерация была более радикальной и исповедовала террористические взгляды.
В 1877 году Короткова арестовали и сослали в село Бруснятское Пермской губернии. Прожив там два года без дела, бывший студент (и член террористического подполья) добился разрешения стать учителем и с 1880 года начал преподавать в местной земской школе.
Коротков обратил внимание на проблемы посадки учеников за партами, которые к тому времени уже стали распространены повсеместно. Он модифицировал конструкцию Эрисмана, откатив некоторые решения и добавив то, что считал просто-напросто удобным и рациональным — на практике, без всяких научных подтверждений. Коротков сделал парту двухместной, оснастил её откидными крышками для удобства вставания в тесных рядах, а также вырезал желоба для ручек и углубления для чернильниц, а также добавил сбоку крючки для сумок и вещей. В 1887 году он показал свою версию парты на Сибирско-Уральской научно-промышленной выставке в Екатеринбурге, за что получил серебряную медаль и впоследствии — патент.
Примерно в таком виде парта просуществовала в России сто лет. Как уже было сказано в примечании — ваш автор до десяти лет сидел именно за ней. А кого благодарить за эргономику: интеллигентных социалистов, простых бомбометателей или Александра II, давшего свободу семьям Сусловой и Короткова, а также лично утвердившего дизайн Эрисмана для всероссийского внедрения — решайте сами.
