Не так давно мы рассказывали об увлечении русских иллюстраторов — современников Гоголя — рисунками к его произведениям. Особенно они любили «Мертвые души». Произведение было суперпопулярно: его издавали и ставили в театре. Персонажи в нём яркие, каждый из них — интересная задача для художника-иллюстратора.
Но это далеко не всё. Гоголевскую сатиру любили люди радикально левых взглядов. В насмешливом и критическом отношении к провинциальным порядкам и характерным порокам общества они видели обличение грехов монархии, а также «отживших и архаических взглядов». На то они и сторонники прогресса, чтобы везде в первую очередь находить милые их сердцу идеи.
Началась наша сегодняшняя история вполне невинно. Напомним вам содержание предыдущей статьи о проекте Евстафия Ефимовича Бернадского и его приятеля Александра Алексеевича Агина. Оба они были талантливыми и хорошо образованными рисовальщиками и граверами. У Бернадского появилась идея оформить иллюстрациями Агина собственное издание «Мертвых душ». Агин выполнил талантливейшие портреты персонажей, но Гоголь отверг проект, за который наши партнёры предложили ему 2000 рублей серебром. Ему претила идея того, что у читателя в уме и сердце отложится созданный раз и навсегда одним единственным человеком портрет того или иного героя. Николай Васильевич был сторонником того, чтобы каждый рисовал его себе сам по мере прочтения. К тому же, иллюстрация, которая тогда только вошла в моду, казалась ему назойливой коммерческой новинкой, существующей ради самой себя, а не для задач автора или лучшего восприятия читателя.
Напомним и слова гения:
«…Я враг всяких политипажей и модных выдумок. Товар должен продаваться сам по себе, и не нужно подслащивать его этим кондитерством. Можно бы допустить излишество такого рода только в том случае, если б оно было слишком художественно. Но для этого надобно найти художников-гениев, а притом и самое сочинение должно быть классическое, получившее полную славу, обделанное, оконченное, а не наполненное кучею таких грехов, как мои».
В общем, у ребят не сложилось с Гоголем, так что они решили издать сотню своих гравюр отдельными тетрадями по подписке. Все тетради издать не смогли из-за низкого спроса, и в итоге имущественные права вместе с досками, на которых Бернадский вырезал по рисункам Агина, ушли купцу, который спонсировал всё предприятие. Уже после смерти его участников наследники сего купца издали полный альбом.
Но сейчас нам интереснее, что произошло между всеми перечисленными нами событиями. А именно — что случилось с Бернадским, и почему он не смог осуществить больше ни одного иллюстраторского проекта, несмотря на явный талант себя и своего друга. Проблема крылась в его взглядах. Евстафий Ефимович принадлежал к числу тех самых radical left, которые так любили повести о смешных злоключениях чиновников и мелких дворян города N.
Проект иллюстраций к «Душам» прошёл путь от эскизов до закрытия издания всего за два года: 1845–47. А с весны 1849 Бернадский очень не вовремя начал посещать петрашевский кружок. Ещё немного — и никаких петрашевцев бы не стало, наш герой дальше занимался бы своими делами. Вероятно, не угодил бы в другой кружок. Но увы. 23 апреля того же года Бернадского арестовали в числе прочих посетителей пятничных политических посиделок.
Стоит напомнить, какие взгляды были у Михаила Буташевича-Петрашевского и что случилось зимой того же года, когда всех арестовали. Петрашевский был сторонником утопических идей Фурье. Он верил, что люди могут и будут жить в самодостаточных коммунах, которые неминуемо обретут популярность, так как их устройство весьма рационально и научно. Понятие «научности» в XIX веке многие ставили на одну полку с самыми заоблачными и, прямо скажем, сумасшедшими идеями. Ещё бы: на глазах у людей свершалась Вторая промышленная революция, и в созидающую, а также революционную силу науки поверить было легко. Бернадский и поверил.
Среди петрашевцев ходили разные идеи широкого спектра. Кто-то был радикален, кто-то не очень. Эти люди не особо горели желанием метать бомбы — сам Петрашевский являлся сторонником реформирования общества на основе сциентистских прогрессивных идей. В силу того, что всех петрашевцев не загоняли в рамки единой строгой «матчасти», движение привлекло беспрецедентное число интеллектуалов. Вы совершенно точно знаете, что в их числе был Достоевский. Именно с его слов вам известно о том, что случилось с осуждённой верхушкой клуба в январе 1850 года. Двадцать человек, в числе которых был Михаил Фёдорович, приговорили к расстрелу. Осуждённых доставили на Семёновский плац в Санкт-Петербурге. Им зачитали смертный приговор, преломили над головами шпаги в знак лишения дворянских прав, одели в саваны и привязали первую тройку — Петрашевского, Момбелли и Григорьева — к столбам. Солдаты приготовили оружие к залпу. В последний момент исполнение казни остановили. Флигель-адъютант зачитал указ Николая I о замене смертной казни различными сроками каторжных работ и ссылки в Сибирь. Решение о помиловании император принял заранее, а процедура на плацу являлась спланированной психологической акцией.
Невероятная жестокость? Унижение? Но вспомним, в какое время было дело и почему случился суд. В Европе шла эпоха настроений и волнений, которую революционеры окрестили «Весной народов». Восстания вспыхнули во Франции, Пруссии, на Сицилии. Священный союз фактически перестал функционировать, а в России остро стоял польский вопрос. Социалисты и националисты, которые подняли руку на традиционный уклад, по меркам времени казались экстремально-радикальными. Всё это говорит о том, что принятые Николаем I меры были весьма гуманны и мягки. Другой правитель мог не посмотреть на таланты и статус своих подданных с мятежными идеями в головах, и отделить эти самые головы — во избежание эскалации.
Так или иначе, Бернадского казнить никто не собирался. Он пробыл под арестом всего полтора месяца и вышел за недостатком доказательств. Не успел ни в чём поучаствовать, но поскольку собрания посещал, то за ним установили так называемый «Секретный надзор». Это была полицейская практика того времени, созданная для предотвращения революционной и террористической деятельности. О секретном надзоре, в отличие от гласного, наблюдаемому не объявляли. Он велся официально и с соблюдением протокола и ведением записей — но закрыто от публичных взоров. На то и был секретным.
Этот статус лишал наблюдаемого части прав или, как минимум, ограничивал их и затруднял некоторые вещи. Если у вас напрашиваются аналогии с современным нам статусом иноагента, то стоит и здесь отметить, что иноагентство весьма явно. К тому же, оно дается за деяния порой весьма безобидные. Причина секретного надзора — это веские основания считать, что вы способны бросить бомбу в министерский экипаж. То есть, шутка посерьёзнее. Впрочем, обе меры тем или иным способом лишают человека доступа к финансированию из бюджета, государственной службе, государственным или царским заказам, преподавательской деятельности в государственных учреждениях, и накладывают ограничения, связанные с его текущей профессией. В основе обеих мер лежит критерий политической лояльности государству либо Короне.
Именно по этой причине Бернадскому не удалось выпросить из казны полную сумму на тираж ста рисунков. Академия художеств выделила ему всего 600 рублей. Заметим, что денег на старт политически неблагонадёжному подданному всё же дали. Но этим ограничились. Больше поддержки от Совета Академии он мог не ждать. Позже в 1850 и в 1855 годах Бернадский обращался в Академию с официальными прошениями о выдаче ему денежного пособия, однако в обоих случаях получил отказ.
Частные заказы он всё ещё изредка получал, но их становилось меньше. Тому виной стал уже не статус, а качество его работ. По-видимому, стресс от суда и заключения, а также подозрения в том, что он получил чёрную карьерную метку от государства, отрицательно повлияли на его творчество.
Надеемся, у вас к этому моменту возник вопрос — а откуда нам известно, что секретный надзор вели на самом деле, раз он был секретным? Сведения о нем и других делах попали в руки к историкам после 1917 года, когда коммунисты рассекретили и открыли для лояльных режиму исследователей государственные архивы Российской империи. В том числе полицейские архивы. В них хранились алфавитные списки лиц, состоящих под секретным надзором. Это ежегодные реестры, куда вносили имена всех неблагонадежных граждан с указанием причины контроля. Имя Бернадского попало туда в июле 1849 года с пометкой «по делу Петрашевского».
Надеемся, после прочтения предыдущего абзаца у вас возник вопрос — а как насчет рассекречивания тайных архивов СССР и его служб? В ответ на него автор только посмотрит на вас долгим и добрым взглядом с хитрым ленинским прищуром.
Последние тридцать лет жизни Бернадский фактически находился вне художественной среды. После упразднения школы он оставил практику и поступил на мелкую чиновничью службу сотрудником Дирекции императорских строений и садов — ведомства, занимавшегося техническим надзором, содержанием и ремонтом дворцовых зданий, парков и императорских резиденций. Несмотря на кажущуюся близость сего заведения к аристократии, её деньгам и связям, Бернадского от карьерного лифта отделяла пропасть. Он был лишь простым конторским служащим и не контактировал с заказчиками. Не всем, попавшим под секретный надзор, удавалось в принципе устроиться на государственную службу, но, по-видимому, вследствие отсутствия явной вины, Евстафию Ефимовичу позволялось практически всё то же самое, что и любому добропорядочному подданному. Пускай и с наличием стеклянного потолка.
Умер в 1889 году, когда ручная ксилография, в которой он некогда являлся мастером, была практически полностью вытеснена фотомеханическими методами печати. Крепостное право, об отмене коего мечтали петрашевцы, уже давно не существовало, науки процветали, а вот коммуны-фаланстеры так и остались лишь эхом в стенах петербургских квартир.
