Сегодняшняя тема может показаться читателю неожиданной, так как она связана с политическими технологиями. Что автор понимает в них? Да ничего. Иногда ему приходится узнавать некоторые «посторонние» факты в силу того, что они связаны с предметом основного интереса.
Речь пойдёт о явлении, которое современному человеку, выросшему в нормальном мире, скорее всего, покажется нелепым и глупым. Но мы возьмёмся утверждать, что для советской интеллектуальной культуры оно было в некотором роде отдушиной и обходным путём для импорта здоровых «западных» — то есть просто нормальных — идей в советскую сферу сплошных запретов.
Начнём с дизайна. После провала конструктивистов с ним всё стало очень плохо. Не то чтобы конструктивисты сами были хорошими дизайнерами. По современным меркам они, скорее, профнепригодны и напоминают разработчиков игр, которые вместо того, чтобы заниматься созданием хороших игр, занимаются написанием назидательных сюжетов под их собственные радикальные взгляды. Слишком многое в конструктивизме и в целом в раннем советском дизайне было направлено на достижение идеологических чекпоинтов вместо реальных насущных инженерных задач. Людям не были нужны ни высотки, ни дома без кухонь, ни коммуны, ни вся эта грубая эстетика, которая являлась просто преклонением перед нарочитым отсутствием красоты и изящества.
Тем не менее конструктивисты не были пропащими и совсем зашоренными идеологически людьми. Под слоем своих политических убеждений они обнаруживают немало рациональных мыслей, часть из которых была внедрена. К тому же обучение в самой школе ВХУТЕМАС было построено весьма хорошо. Этих людей есть за что хвалить. Но та рациональная дизайнерская часть с фактическим закрытием конструктивистского проекта Сталиным постепенно завяла.
Поэтому, когда после Великой Отечественной понадобилось много строить и производить новые вещи, страна не была готова к этому теоретически. Нужно было что-то строить, и строить могли. Но не могли строить планы. Не понимали, как удовлетворить нужды людей, и имели об этих нуждах весьма расплывчатые представления. Свободного рынка не существовало, нельзя было отследить спрос, реакцию на рекламу, рынок перепродаж ненужных вещей. Более того, никто даже не обращал внимания на то, что советские люди несли на починку и как часто. Да это было и не так нужно. Ведь свободной конкуренции тоже не было. Директору предприятия было выгоднее производить устаревшую модель пылесоса, не останавливая конвейер в цеху и выплаты в бухгалтерии. Некоторый интерес к инновациям существовал, но инженера с идеями могли не принять, не выслушать или проигнорировать. А кроме начальства, ему некуда было пойти.
К шестидесятым дизайн стали воспринимать почти только как украшательство. Именно в этом виде он и закрепился в представлении современного русского обывателя. Есть инженер, он делает ноутбук. А есть дизайнер — он делает наклейку на ноутбук. О таком дизайне писал журнал «Декоративное искусство СССР». Но всё изменилось, когда редакцию посетил брат британского посла в СССР, дворянин сэр Пол Райли. Он побеседовал с главным редактором Юрием Соловьёвым, которому объяснил актуальное понятие design и как всё это дело продвигается в Британии и не только.
Спустя четыре года Соловьёв добился у высших чиновников разрешения на открытие собственного Council of Industrial Design. Так появился ВНИИТЭ — Всесоюзный научно-исследовательский институт технической эстетики.
Сам Юрий Борисович Соловьёв назывался «архитектором интерьеров» — то есть был тем, кого сейчас называют дизайнерами интерьеров. «Архитектор» — это одно из ранних обозначений дизайнеров, в том числе тех, которые архитектурой непосредственно не занимались.
ВНИИТЭ требовались теоретическая и философская база. Необходим был язык для новой профессии, которым она бы описывала мир. Соловьёв это понимал. Поэтому он обратился к человеку, который к тому времени стал знаменит рациональным подходом к вещам, и его идеи привлекали многих. Этим человеком был Георгий Петрович Щедровицкий.
Щедровицкий, вероятно, известен вам как создатель «секты» методологов. И именно эта секта привлекла Соловьёва. Методологи учили, что необходимо ставить под сомнение методы (ха-ха) любой работы, задавать вопрос «зачем» относительно каждого процесса. После чего находить лучшее решение, если оно существует. Фактически они не изобрели абсолютно ничего нового. Просто в ММК — Московском методологическом кружке — сложились откровенно сектантские практики, которые служили целью убедить членов в исключительности их идей и правоте их лидера. Этой же цели служил (и сейчас служит) птичий язык, который маскирует вполне «обычные» идеи, смешанные с тоннами «методологической воды», как её называли даже сами методологи в начале своей деятельности. Можно сказать, что методологи были первой в истории сектой инженеров. Вроде бы без религиозной составляющей, но их социальные практики, свой внутренний язык и абсолютный авторитет лидера носили квазирелигиозный характер.
Так или иначе, «методологическая вода» действовала на советских чиновников. А это и нужно было Соловьёву. Чтобы дизайн вообще признали законной частью плановой экономики, его необходимо было жёстко обосновать теоретически. И это было нужно «продать» начальству. А потом снова и снова продавать дизайнерские проекты. Щедровицкий казался идеальным кандидатом в учителя таких продажников.
Вместе со Щедровицким в институт приходит мощная группа методологов ММК: Олег Генисаретский, Вадим Розин, Вячеслав Глазычев и другие. Методологи заявили: дизайн — это не искусство украшательства, а проектирование систем человеческой деятельности. Дизайнер должен проектировать не вещь, а предметно-пространственную среду и то, как человек будет в ней действовать. Если вы проектируете кабину трактора, вы создаёте не кресло и рычаги, а рабочее место оператора, систему его внимания, усталости и информационных потоков.
Сами они не были создателями этих идей. Методологи просто являлись инженерами, которые были в курсе западной мысли. Первенство в практическом воплощении идеи о проектировании больших систем человеческого взаимодействия, пожалуй, стоит отдать «Немецкому Веркбунду» — организации, появившейся в 1907 году. Именно её идеолог Герман Мутезиус заявил, что нужно найти для машинных вещей их собственную, «честную» форму. Лозунг Веркбунда звучал так: «От чайной ложки до города» — всё, что окружает человека, должно быть спроектировано качественно, функционально и системно.
Тем не менее методологи худо-бедно донесли эти неновые мысли до советских инженеров, что само по себе было хорошо, не будь методологи квазисектой. Сегодня, когда идейных ограничений нет и мы можем получать почти любую информацию от иностранных коллег через интернет, у нас нет необходимости обращаться к сомнительному гуру. Мы читаем любые книги и слушаем любые лекции. Идеи можно воспринимать как они есть: без идеологической шелухи вхутемасовцев, методологов или кого бы то ни было ещё. Главное, чтобы эти каналы не пресекались.
