Церковная архитектура — это вопрос, который волнует россиян не меньше, чем выборы президента США. При том, что Трамп влияет на нашу жизнь сильнее, чем, скажем, Патриарший собор во имя Воскресения Христова. Зато церкви в России есть везде, а православие в стране, где всего 35 лет назад могли легально покарать за религиозный активизм, — проблематичный и больной вопрос. Но поскольку большинство в церковь не ходит, то всё взаимодействие с верой ограничивается чтением новостей о том, что «в РПЦ разрешили», и созерцанием церквей. Церкви-то нас и интересуют.
Потому что спокойно смотреть на современную русскую церковь невозможно. Она разительно отличается от окружающей её архитектуры, если не стоит в историческом месте, коих в России сохранилось мало. Возникает вопрос: с какой стороны идёт «игнорирование местных архитектурных особенностей», — как выразились недавно в указе Трампа об облике административных зданий США? Непонятно даже, что брать за точку отсчёта. Потому что вокруг старинной церкви может находиться район современных многоэтажек, или наоборот — в спальнике, никогда прежде не слышавшем колокольного звона, возникает церковь, будто сошедшая с дореволюционной фотокарточки. Кто из них на кого должен равняться — решительно непонятно.
К тому же существуют идеологически обоснованные взгляды. Условным сторонникам прогресса не нравится «преумножение старины». Они видят в этом застой, отсутствие так желанных улучшений в обустройстве страны и в каком-то смысле даже символ всего происходящего. Существуют также те, кто, напротив, ратует за сохранение традиционных форм в современном мире и даже стремится распространить их из религиозной сферы в светскую. Надо сказать, что многие из этих людей совсем не консервативны в общепринятом смысле слова.
Отдельным пунктом печалей всех россиян, независимо от убеждений, идёт золото. Богато украшенные, позолоченные снаружи и внутри церкви. Если вы начнёте заходить во все церкви вашего города по очереди, то вряд ли увидите множество таких. Просто сейчас нас больше интересуют стереотипы, поэтому мы примем на веру мем о золоте.
Секретом Полишинеля является то, что золото и пышность — это западное влияние на средневековые русские традиции. Средневековье совсем не пренебрегало драгоценными металлами и камнями, но барокко затмило всё. Барокко, которое как насыщенный сироп западной культуры (западной, конечно, совсем не в современном понимании этого термина) было щедро разлито по России. В итоге русские будто бы забыли об этом и теперь считают итальянское направление своим исконным и посконным. Считать ли это культурной апроприацией?
К слову, само барокко в католической архитектуре было вовсе не прихотью богатых. Напротив, оно служило цели сделать фасад Католической церкви более человечным, эмоциональным и привлекательным для всех. На место строгости и сдержанности пришли живые эмоции на лицах святых, здоровые, розовые человеческие тела, изображённые прямо в церковных интерьерах. Это было революционно, смело… и в какой-то степени отчаянно, потому что использовалось как ответ на Реформацию, как вынужденное средство для привлечения верующих.
Сегодня в России многие считают, что привлекать надо наоборот: повторяя сдержанные и минималистичные формы протестантской архитектуры. Это наивный подход, который происходит от непонимания разницы между православием и протестантством. Протестантизм традиционно ближе к миру, и поэтому он принимает мирские формы — и в одежде миссионеров, и в облачениях священников, и в обрядах, и в архитектуре. В православии и католицизме, наоборот, моды исходят свыше. В центре города стоит большой собор, и все только на него и смотрят, открыв рты.
Получается, что нам надо подгонять наши двадцатиэтажки под церквушку, которая стоит посреди микрорайона? Нет, и если вы до сих пор не поняли, в чём дело, то это нормально. Сложно взглянуть на свою культуру со стороны. Сложно осознать, что моря хрущёвок и путинок с островками церквей — и есть наша нынешняя архитектурная особенность. Это не значит, что её стоит принимать за эстетический пример. Просто очень полезно осознать сам этот факт. Ни высотки, ни церкви пока что не собираются уступать, и это тоже небезосновательно. У высоток есть мощное подкрепление в виде строительного лобби. У церковной архитектуры — недосказанность. В Новое время в Российской империи действовали не очень мудрые законы, строго ограничивающие православную архитектуру городов. Также производились, скажем прямо, варварские перестройки древних церквей под современную моду — с добавлением зданию XV века колонн и прочих крутых штук. Поверьте, это всё сохранилось в памяти у священства и части религиозной интеллигенции.
Поэтому после эпохи репрессий, дорвавшись до настоящей свободы, люди, которые принимают решения в церкви, вернулись к той точке, в которой они были до того, как им начали указывать, что делать. Нежелание отпускать старые формы даже в прогрессивную эпоху — это более выражение свободы, чем косности. Если они изменятся когда-нибудь, то естественным образом — после того, как их «проживут» поколения. Автор также не верит, что русские церкви изменятся сильно, ведь древние формы никогда не уходили совсем, и в любой современной церкви легко угадывается самая старая русская архитектура. Так что, видимо, они будут беспокоить наших соотечественников даже на Марсе.
